Ахматовская «будка»
— Валерий Георгиевич, недавно вам присвоили звание почетного жителя поселка Комарово. Что первым вспоминается при упоминании этой геолокации?
— Будучи молодыми писателями, мы буквально нахлынули в местный Дом творчества. В те далекие годы все гуляли и работали вместе. В начале шестидесятых у нас было «Общество раннего Горбовского»: случались крепкие загулы; один раз меня даже выселили за шумное поведение (улыбается). Поклоняться великим в Комарово ходили редко. Но Ахматову один раз я видел. Иду, поднимаю голову: Анна Андреевна сидит на крыльце своей «будки». Совершенно случайный миг остался в моей памяти. Тогда я точно оказался в другой вселенной. А через 40 лет и сам капитально осел на этой знаменитой даче. Живу здесь с 2002 года.
— Можно ли сказать, что писатель Попов заслужил ахматовскую «будку»?
— Наверное. Как минимум мы ее капитально починили. В 2003 году на Комаровском кладбище, у могилы Анны Андреевны, я встретил поэта Дмитрия Бобышева, одного из четырех учеников Ахматовой. Он приезжал тогда в Петербург из Соединенных Штатов. Мы разговорились, и Бобышев сказал, что поможет мне починить «будку». Наш общий друг Александр Жуков, крупный ученый-нефтяник, увлеченный поэзией, нашел плотников: «будка» стала новой и крепкой. При этом она полностью сохранила свой облик и духовную сущность. И теперь каждый год здесь происходит большой ахматовский праздник, а также по моему предложению и при поддержке Жукова уже третий год вручается премия им. Анны Ахматовой. Возможно, я не зря оказался здесь.
— Вам часто досаждают почитатели Анны Андреевны?
— Постоянно (смеется). У забора вечно кто-то прыгает и машет руками. А иногда кричат: «Скажите, это ли “будка” Ахматовой?» Я говорю жене, чтобы не отвечала. Это такое место, видимо, здесь живет дух этой особой женщины. Ахматова — символ силы и таланта, дерзости и непокорности. Когда она здесь жила, была королевой. Каждый второй старался с ней поздороваться, когда та выходила на прогулку. Даже во времена опалы. А тот, кому она не отвечала на приветствие, в панике оббегал лесом круг, чтобы еще раз с ней встретиться.
— Кем она была для молодых людей того времени?
— Во-первых, Ахматова была осколком великой русской литературы, она была из того самого Серебряного века русской поэзии. Во-вторых, она выжила и продолжала писать, сохраняя эстетский дух, в то время, когда многие создавали производственные романы. Не зря в 1946 году ее снова «приложили», не печатали. В ней была непокорность и непохожесть. Она выделялась своей «антикварностью», а для многих была еще и символом сказочной погибшей России, последней царицей ушедшего царства. При этом она была активна, с одними ссорилась, других проклинала, а иных приближала к себе и поощряла. Вокруг нее, конечно, бурлил котел.
— Из вашей повести «Чернильный ангел»: «Убогая дачная комнатка освещена низким вечерним солнцем. Тишина. Покой. Счастье. И никого в доме. Эту минуту блаженства я заслужил». Это про Комарово?
— Да, здесь можно увидеть то, чего не найти в повседневной беготне. Когда мне исполнилось 70 лет, мой друг писатель и литературовед Андрей Арьев попросил что-то написать для журнала «Звезда». Я сел за письменный стол, светило вечернее солнце; мошкара, попадая в солнечные лучи, сверкала, летая по совершенно немыслимым траекториям. Потрясающее зрелище. Так я написал эссе «Мошки и пушинки».
«Поповщина» и инфаркт
— Что вас сегодня радует?
— У меня ощущение, что теперь я проживаю лучшую пору моей жизни. После «путешествия на тот свет» все кажется драгоценным; свой восторг стараюсь передать читателям.
— Спрошу о недавно вышедшей книге «Выдумщик». Ленинградские шестидесятники живут в ней на фоне энергичного гротеска. Поэтому — «Выдумщик»?
— Часто пишешь от названия. Здесь все было наоборот: название пришло ко мне в последнюю очередь, но в итоге оказалось правильным. Книга начинается с воспоминания из детства. Мне шесть лет, я стою возле своей арки, а мимо проходит пьяный. Он падает прямо передо мной и роняет шапку. Я хватаю ее и протягиваю упавшему, тот удивляется и дает мне три рубля. Потом встает и снова падает, а шапка вновь оказывается у моих ног. Я опять возвращаю ее, но мужик вырывает у меня и шапку, и деньги, бормоча: «Устроили тут». Я рассказал об этом бабушке, а она ответила: «Ну, Валера, ты и выдумщик». Конечно, что-то выдумывал, но моя жизнь впоследствии такой и стала — цепью гротескных приключений. Гротеск — самая быстрая форма преодоления несчастья. И тут лучше всего — засмеяться.
— Такой принцип и есть «поповщина»?
— Да. Теперь уже все происходит в моем стиле. Например, когда меня увозили с инфарктом, приехали две хрупкие девушки: врач и фельдшер. Они не смогли меня донести до машины скорой помощи. Возник вопрос: что делать? Кто понесет? Потом слышу голоса: «Вот они! Они понесут!» А я был в угасающем сознании и думал: кто «они»? Когда увидел во дворе работающую мусорную машину, я понял: меня вынесли на руках и спасли мне жизнь мусорщики, сумевшие отыскать минуту в громадье основной своей работы! Как тут можно не радоваться? «Поповщина» дается не каждому, но мне везет. Поэтому в реанимации было не до смерти — срочно фиксировал очередной этап моей одиссеи, и всю ночь, к удивлению персонала, я работал. Поэтому больничный эпизод книги «Выдумщик» написан там и тогда.
Над «углом Достоевского»
— Что для вас писательство? Как вы привыкли работать?
— Это лучший образ жизни. Что бы ни случилось, думаешь: «Вот я вляпался», а потом приходит осознание, что из этого может получиться отличная глава нового романа. У меня сверхдурацкая «будка», еще Ахматова говорила о том, что следует увековечить архитектора, потому что он создал огромный дом, в котором всего одна комната (смеется). Все остальное — коридоры и тупики. Встаю в семь часов, пока жена еще спит, и полон счастья: жив, соображаю, меня посещают сюжеты. Сижу и работаю. И все несчастья тут же идут в дело. Конечно, тут нужна сила. И навык — суметь происшедший ужас тут же художественно отобразить. Для меня — дело привычное. Такая работа.
— Есть ли в Петербурге места, где вы были счастливы?
— Сам по себе Петербург — это уже счастье. Хотя некоторые, бередя души податливых читателей, изображают его тяжелым и депрессивным. Для меня он полон добрых чудес. Даже Достоевский писал, что он был счастлив впервые в жизни, когда стоял у Аничкова моста, выйдя от Белинского, который похвалил его. Я помню, как шел по Аничкову мосту в «Книжную лавку писателей» получать свою первую книгу. У входа стояла молодая пара, и девушка читала мою книгу своему возлюбленному. Что может быть лучше? Оставалось только прыгнуть в Фонтанку и утонуть. Правда, Достоевский стоял у одного коня, а я — у другого. Кстати, на этот «угол Достоевского» выходили окна административного кабинета, в котором я получил ордер на квартиру на Невском проспекте. Поэтому этот угол для меня судьбоносный. В Петербурге все чудесным образом сплетается. Еще могу назвать дом № 7 в Саперном переулке, где я оказался, когда мы с родителями переехали в Ленинград. Рядом стоит дом с атлантами (доходный дом Англареса. — Прим. ред.), один из которых босой, а другой — в ботинках, зашнурованных до колен. Когда я увидел этих атлантов, сразу засмеялся. Потом водил туда друзей, показывал им эти ботинки. Это был мой первый рассказ.
— Над «углом Достоевского» вы получали ордер на ту самую квартиру, где жила Ирина Одоевцева?
— Да, в советское время писательские квартиры наследовались. Если у литератора не было наследников, то в его квартиру въезжал следующий, стоявший в очереди. А я тогда был вторым секретарем Союза писателей. Советское время заканчивалось, и я оказался последним, кто успел прыгнуть в уходящий трамвай. Он довез меня и сломался.
Зубы Битова и пицца Бродского
— Каким в вашей памяти остался писатель Андрей Битов?
— Андрей, безусловно, был лидером нашего поколения. Нужна была срочная замена отжившей, как казалось тогда, советской литературе, и выбрали Битова. Его страницы были тяжелы эмоционально и сложны по стилю. На самом деле «вес» писателя определяют не читатели, а литературоведы — и Битов им идеально подошел. Не зря главный роман, создавший ему славу, написан о литературоведах и ими же превознесен. Это в свое время, ближе к концу, понял и Набоков: настоящий рейтинг создают не читатели, а профессура, и надо писать для них, публикой пренебрегая. Андрей, написав первую книгу прозы «Большой шар», оказался на виду.
— Известен его свирепый характер.
— Конечно, его не только уважали, но и боялись. Помню, как в Мюнхене я встретил плачущую переводчицу Битова: «Андрей бесится, что я не понимаю его текстов, наверное, он бросит меня и найдет другую». А быть при Битове тогда было очень престижно. Он постоянно пребывал на каких-то международных сборищах, где наш любимый Ремарк считался писателем третьего сорта. Часто Битов, зверея от своего все растущего «интеллектуального рабства» и конвейерного производства требуемых текстов, срывался и лез в драку. Но не с кем попало! Особенно бесили его те, кто живут и пишут в свое удовольствие. Однажды мы с ним дрались всю ночь. Бытовое объяснение — из-за женщин — было лишь прикрытием. На самом деле каждый отстаивал главенство именно той «галеры», на которой он греб.
— Что за история была с Битовым в Париже?
— Это случилось на книжной ярмарке. Он сидел на сцене с двумя французскими знаменитостями, законодателями литературной моды, и разносил их вдребезги. Зал, в основном состоявший из молодых русских, живущих в Париже, рукоплескал. Андрей сошел со сцены и сразу был окружен восторженной толпой. Однако такого нечеловеческого и постоянно